Национал-большевизм – болезнь ума. Национал-большевизм: идеология и основной принцип Национал большевики и коммунисты

Партия провозгласила левый курс. Необходимо определить к чему мы движемся и с какой целью. Необходимо определить место национал-большевиков в левом спектре оппозиции. Потому что само понятие «левый» в современном мире сильно размыто и порой объединяет диаметрально противоположные течения. Левые - это и сторонники диктатуры пролетариата, и мечтатели о безгосударственном обществе. Это и профсоюзные активисты, и борцы за права всевозможных меньшинств. Будет ли партия проповедовать вегетарианство среди бомжей? Или, быть может, выступать за проведение гей-парадов? Разумеется, нет.

Для начала нужно ответить на вопрос: является ли национал-большевизм левой идеологией? Ортодоксы возмутятся: «Мы не левые и не правые, но…» Но всё же, национал-большевизм - это левая идеология. Исторически так сложилось. Корни национал-большевизма - в левом движении.

Эрнст Никиш, немецкий национал-большевик №1, в своей автобиографии «Жизнь на которую я отважился» пишет о том влиянии, которое оказал на него Карл Маркс (но прежде: Ницше). Никиш являлся выходцем из немецкой социал-демократической партии, долгое время участвовал в профсоюзном движении, а в 1918 году даже был избран президентом Баварской Советской республики (просуществовала пару месяцев), за что был судим Веймарским правительством. При этом он активно разоблачал всевозможные ловушки «немецкого народного социализма» от «фольк-социализма» Мёллера ван ден Брука до «прусского социализма» Шпенглера. Что в конечном итоге привело его к яростной борьбе с национал-социализмом. При этом от критики Никиша не ушли и «левые» нацисты братья Штрассеры. Послевоенные работы Никиша посвящены критике буржуазного общества и могут (вернее, должны) быть поставлены в один ряд с трудами Дебора и Маркузе.

К слову, Николай Устрялов - другой пророк национал-большевизма, был видным членом кадетской партии (аналог современного «Яблока»), в круг его ближайших знакомых и коллег входили представители экономизма - легального марксизма (Струве, Туган-Барановский).

Национал-большевизм, как следует из самого словообразования, является производным от большевизма. Об этом я уже говорил в статье . Формулировка кажется мне удачной, поэтому повторюсь: «субстанциональным элементом в идеологии являлся большевизм (в первую очередь как метод и практическая реализация революционной политики), а не национализм, выступающий объективным, естественным требованием времени и условий ». Чтобы было ещё понятнее: без большевизма, вне большевизма, национал-большевизм невозможен.

Большевизму суждено было родиться на русской почве, до этого обильно подготовленной всей русской революционной традицией - от декабристов до народников - существование которой невозможно отрицать. (Стоит отметить, что собственно до начала ХХ века, т.е. до появления убогого российского парламентаризма, русские революционеры равнодушно относились к делению на «левых» и «правых».) Тяга русского народа к социализму, к обществу равенства и справедливости, существовала всегда. Большевики во главе с Лениным вооружили это стремление к лучшему миру сильным - по тем временам - методом: марксистской диалектикой. (Читаем у Маяковского: «марксизм - оружие, огнестрельный метод, применяй умеючи метод этот»). И именно ленинская группировка (зачастую остававшаяся в меньшинстве) сумела адаптировать эту сугубо западную по-немецки рациональную идеологическую конструкцию к реалиям Российской империи. (Другому ленинскому оружию - партии революции - следует посвятить отдельный рассказ).

И Никиш, и Устрялов разглядели в русском большевизме нечто большее, чем просто крайнее, экстремистское течение марксистской социал-демократии. Они увидели в нём по-настоящему народное движение. От революционной интеллигенции оно передалось рабочим, от рабочих - крестьянам, и охватило всю Россию. Старые классы - аристократия и буржуазия - были вынуждены либо бежать, либо приспосабливаться (последнее породило такие формы пред-национал-большевизма как сменовеховство и евразийство). Без этого - без проникновения в народ, во все слои общества - большевизм бы не победил. (Те же, кто считает, что власть большевиков держалась исключительно на насилии, высокомерно не уважают, не ценят и не понимают свой народ, который есть такая сила, которую никакое насилие не способно удержать в ярме рабства). Но став общенародным, большевизм стал - национал-большевизмом. Завоевав государство, большевизм стал национал-большевизмом. Ленин, в 1918 году бросающий лозунг «Социалистическое Отечество в опасности!», был национал-большевиком. Сталин, провозгласивший курс на «построение социализма в отдельно взятой стране», был национал-большевиком. Сама логика власти, подразумевающей не столько привилегии, сколько ответственность, превратила большевиков из вчерашних отрицателей и разрушителей государства в созидателей и собирателей большого пространства - Империи. Впрочем, обо всём этом вы можете прочитать в фундаментальном труде М. Агурского «Идеология национал-большевизма».

Общепринято, что «империя» не входит в категорию левых понятий. И именно здесь национал-большевизм выходит за рамки - и без того весьма условные - левого течения. В этом контексте весьма интересно замечание Дмитрия Дубровского, научного сотрудника СПБГУ и Этнографического музея, который, выступая экспертом по делу «интеллигент-экстремистской ОПГ» (оно же дело 12-ти), уточнил национал-большевизм как «имперский большевизм». И к этой теме я надеюсь ещё вернуться.

Пока же остановимся на том, что национал-большевизм - по своему происхождению левая идеология, имеющая свои корни, историю и обоснование. В следующей статье я постараюсь показать сходства и различия между национал-большевизмом и такими левыми движениями как марксизм и анархизм и тем самым выявить возможные точки соприкосновения.

(буду признателен за вопросы, замечания и критику)

23 сентября 2015

Большевизм, фашизм, национал-социализм – родственные феномены?

Леонид ЛЮКС

Заметки к одной дискуссии

Большевизм, фашизм и национал-социализм, одновременно возникшие на исторической арене, знаменовали приход новой политической эпохи

В центре внимания моих заметок — три движения или режима, взорвавшие все традиционные понятия политической науки. Цели, которых они пытались достичь, были сформулированы уже некоторыми радикальными мыслителями XIX века, однако вообще по характеру своему эти цели были совершенно утопическими. В XX веке выяснилось, однако, что эти утопии не столь далеки от жизни, как это представлялось вначале.

Осуществление утопических грёз XIX столетия стало возможно не в последнюю очередь благодаря тому, что проводились они в жизнь действительно революционными методами. Уже Первая мировая война с её тотальной мобилизацией и высокоразвитой технологией уничтожения людей показала, на каком хрупком основании до сих пор базировалась европейская цивилизация. Не зря многими современниками эта война расценивалась как «мировая катастрофа».

Все три движения, о которых мы говорим, — большевизм, итальянский фашизм, национал-социализм — обязаны своим возвышением именно этой войне. Однако Первая мировая война, несмотря на революцию в технике уничтожения, которая ей сопутствовала, не руководствовалась какими-либо революционными целями. Цели участников войны, этой «мировой катастрофы», не взрывали рамок традиционной великодержавной политики. И только режимам, возникшим на развалинах европейского порядка 1914 года, предстояло перевернуть все прежние представления о политике.

Классический тезис: «политика — искусство возможного» был грубо осмеян ими. Искать компромисса с внутриполитическим оппонентом, как это было характерно для времён либерализма, им и в голову не приходило. Общий процесс эмансипации, развернувшийся в ХIХ столетии, приведший к освобождению общества из-под государственного контроля, новейшими тираниями был мгновенно свёрнут. Но, в отличие от авторитарных государств старого толка, деспотии XX века не ограничились политическим подавлением своих подданных.

Они не только исключили общество из политики и атомизировали его, но и подчинили его идеологической доктрине. Прежнего, скептического человека, доставшегося им от либеральных времён, они постарались уничтожить и создать вместо него нового человека. Этот новый человек должен был слепо повиноваться вышестоящим и верить в непогрешимость вождя и партии.

Неудивительно, что в этом отношении большевизм, фашизм и национал-социализм, одновременно возникшие на исторической арене и знаменовавшие приход новой политической эпохи, многим авторам, в том числе и некоторым коммунистам, представлялись сущностно родственными явлениями.

1. Большевистская и фашистская/нацистская тактика борьбы за власть

В ноябре 1922 года, то есть вскоре после так называемого похода на Рим, один из коммунистических авторов писал о Бенито Муссолини:

«У фашизма и большевизма общие методы борьбы. Им обоим всё равно, законно или противозаконно то или иное действие, демократично или недемократично. Они идут прямо к цели, попирают ногами законы и подчиняют все своей задаче» (1).

Николай Бухарин:
«Характерным для методов фашистской борьбы является то, что они больше, чем какая бы то ни было партия, усвоили себе и применяют на практике опыт русской революции»

Несколько месяцев спустя сходную мысль высказал Николай Бухарин:

«Характерным для методов фашистской борьбы является то, что они больше, чем какая бы то ни было партия, усвоили себе и применяют на практике опыт русской революции. Если их рассматривать с формальной точки зрения, то есть с точки зрения техники их политических приёмов, то это полное применение большевистской тактики и специально русского большевизма: в смысле быстрого собирания сил, энергичного действия очень крепко сколоченной военной организации, в смысле определённой системы бросания своих сил (…) и беспощадного уничтожения противника, когда это нужно и когда это вызывается обстоятельствами» (2).

Эти и подобные тезисы лежали в основе теории тоталитаризма, которая подчеркивала поразительные сходства между коммунистическими и фашистскими режимами и движениями.

Верно ли, что большевистская тактика служила образцом для фашистов, а впоследствии для национал-социалистов? Верно ли, что своим первоначальным успехом они были обязаны в первую очередь той бескомпромиссности и воле к власти, которой научились от большевиков? Конечно, нет. В отличие от большевиков, ни фашисты, ни национал-социалисты не были в состоянии захватить власть в одиночку. Они нуждались в мощных союзниках и вербовали их себе в рядах господствующего истеблишмента Италии (или, соответственно, Веймарской республики).

В своём очерке истории русской революции Лев Троцкий пишет, в частности, что одного-двух верных правительству и дисциплинированных полков было бы достаточно, чтобы предотвратить большевистский переворот. То, что таких воинских частей не нашлось, показывает, как далеко зашёл развал российского государственного аппарата в промежутке между Февральской и Октябрьской революциями.

Ни в Италии, ни в Германии не было и речи о подобной деморализации в правящих верхах. Послевоенный кризис их, разумеется, ослабил, но ключевые позиции в аппарате власти они прочно удерживали в своих руках. Все революционные выступления, все попытки переворота как слева, так и справа ими успешно отражались.

Из того обстоятельства, что в странах Запада практически невозможно оказалось захватить власть против воли правящей элиты, крайне правые очень скоро сделали соответствующие выводы. Они обнаружили большую гибкость, большую способность учиться, нежели Коминтерн. Если западные коммунисты продолжали свои фронтальные атаки на государство, итальянские фашисты, а несколько позднее и национал-социалисты начали борьбу за тех, в чьих руках была сосредоточена власть. Они следовали двойственной тактике: подобострастно «легалистской» по отношению к правящей верхушке и бескомпромиссно насильственной — к «марксистам».

Расходясь с существующей правовой системой ничуть не менее радикально, чем коммунисты, они вместе с тем подчеркивали, что сама их борьба, ведомая нелегальными методами, служит лишь восстановлению порядка и авторитета власти.

«Фашизм возник вслед за социалистическим экстремизмом как логическое, закономерное (…) средство противодействия», — утверждал Муссолини в ноябре 1920 г. Гитлер сам в ходе мюнхенского процесса 1924 г. называл себя фюрером революции против революции.

Но качественное различие между применением насилия справа или слева видели не только фашисты и национал-социалисты. Сходным образом мыслили многие итальянские и немецкие консерваторы, и это стало решающим фактором успеха крайне правых.

Гитлеровская идея «легальной революции», вызывавшая насмешки многих современников, в условиях Веймарской республики была явно перспективнее программы «пролетарской революции». Сходным образом дело обстояло и в Италии 1920-х гг. Там новый режим также возник не вследствие насильственного переворота, как в октябре 1917 года в России, а на основе компромисса.

Как фашисты, так и национал-социалисты пытались затушевать это обстоятельство, им тоже хотелось бы гордиться тем, что они, как и большевики, открыли новую эру в истории. Поэтому в обоих случаях свой приход к власти они старались стилизовать под её захват, даже под революцию. Широкие массы сторонников двух этих движений воспринимали события 1922 г. в Италии и 1933 г. в Германии также как своего рода революции. Вместе с тем, путь социальной революции в обеих этих странах был закрыт из-за заключения союза фашистов и национал-социалистов с консервативной правящей элитой. Территориальная экспансия оказалась, в сущности, тем единственным клапаном, через который можно было выпустить создавшееся при этом социальное напряжение.

То, что тоталитарные режимы в России, с одной стороны, и в Италии и Германии, с другой — имели разные истоки, обусловило и различный характер этих режимов, в том числе и на более поздних стадиях их развития. До конца 1950-х гг. эти различия нередко оставлялись без внимания западными теоретиками тоталитаризма.

Лишь в 1960-е гг. в теории начались заметные сдвиги. Чем более детальному исследованию подвергали фашизм, национал-социализм, большевизм, тем больше обнаруживалось отличий. Поэтому некоторые авторы даже поставили под вопрос само понятие фашизма (3). Исследователи большевизма, со своей стороны, начали всё жестче разделять сталинский, до- и послесталинский периоды развития советского государства (4). Интенсивное изучение особенностей отдельных тоталитарных диктатур не сопровождалось сравнительным анализом. Исследования фашизма и коммунизма развивались теперь сравнительно независимо друг от друга, и у них становилось всё меньше точек соприкосновения.

Мало что изменил здесь и так называемый спор немецких историков, начатый в 1986 г. Эрнстом Нольте. Пытаясь снять с Третьего рейха и Освенцима клеймо исторической исключительности, Эрнст Нольте и его единомышленники указывали на множество параллелей между советским режимом и нацистским государством. Эти параллели давно известны, их подробно исследовали ещё классические теоретики тоталитаризма. И если отвлечься от апологетических пассажей его работ, Нольте в «споре историков» не сказал ничего принципиально нового.

2. Большевистская вера в прогресс

В конце 1980-х гг., в пору горбачёвской перестройки, теория тоталитаризма неожиданно возродилась в Советском Союзе. В течение нескольких десятилетий она представлялась догматикам сталинского толка средством идеологической борьбы в руках классового врага — капитализма. Вследствие горбачёвских реформ расшатались некоторые догмы, прежде казавшиеся неколебимыми, что привело, в частности, к снятию табу с теории тоталитаризма. Многие российские авторы с этого момента также начали, вслед за некоторыми западными коллегами, продолжая дело создателей теории тоталитаризма 1920-х гг., говорить о разительном сходстве между большевизмом и фашизмом (5).

Однако современные российские представители концепции родства двух феноменов, как и их предшественники, недооценивали тот факт, что между коммунизмом и фашизмом, по крайней мере, в прошлом, существовала почти непереходимая пропасть.

Эта несопоставимость связана не в последнюю очередь с тем, что большевизм в идеологическом плане был укоренён в принципиально иной традиции, нежели фашизм, а в особенности национал-социализм. Большевики были страстными приверженцами веры в прогресс и науку, унаследованной от классиков марксизма.

Маркс развивал свои идеи в эпоху, когда в Европе господствовали позитивистский оптимизм, вера в прогресс. Научная революция начала XX в., в корне перевернувшая позитивистские верования в устойчивость материального мира и законов природы, не коснулась марксизма как системы. В начале века отдельные представители марксизма испытали влияние таких мыслителей, как Бергсон, Ницше, Владимир Соловьёв или Эйнштейн , попытались соединить марксизм с некоторыми новыми идеями. Ленин принадлежал к числу наиболее ожесточённых противников подобного рода экспериментов. Нельзя исправлять Маркса, повторял он снова и снова. Партия — не семинар, на котором обсуждаются разные новые идеи. Это боевая организация с определённой программой и с чёткой иерархией идей. Вступление в такую организацию влечёт за собой безусловное признание её идей (6). Ленин оставался верен наивному материалистическому оптимизму XIX в., не имея достаточно полного представления о новых идеях и проблемах, затронутых европейской культурой в XX в. И этой его установке предстояло стать характерной для большевизма в целом.

Но у большевиков были и иные причины верить в прогресс — причины, неразрывно связанные с особенностями развития России. К началу века Россия оставалась промышленно неразвитой страной, технологический прогресс был ей остро необходим. На Западе же, напротив, индустриализация и урбанизация достигли к этому времени такой стадии развития, что породили сомнения в осмысленности самих этих процессов. Понять, в чём состояла сущность того кризиса модернизации, в котором находился Запад, большевики не могли. Они исходили из российской ситуации и полагали, что страна тем ближе подходит к решению всех своих социальных проблем, чем больше она производит промышленной продукции. Что именно в Германии, крупнейшей индустриальной державе Европы, могло прийти к власти национал-социалистическое движение, отвергавшее модернизацию и мечтавшее об «аграрной Германии» — такого большевики понять не могли. Всякую критику в адрес научно-рационального и материалистического миропонимания они воспринимали как пережиток тёмных суеверий прошлого. Свою веру в науку они считали последним словом европейской культуры. Популяризация научных и технологических «чудес» должна была заменить в большевистской России веру в религиозные чудеса. И надо сказать, что в 1920-е- 30-е гг. вера в науку в России действительно приобрела почти религиозный характер.

3. Культурный пессимизм правых радикалов

У национал-социалистов коммунистическая вера в прогресс, в будущее, могла вызвать лишь насмешку. Они не собирались плыть по течению истории. Напротив, они пытались любой ценой овладеть им, обратить его вспять. Повсюду им виделись приметы разложения и упадка, за которыми мерещились тени мощного всемирного заговора. «Закат Европы», по их мнению, можно было предотвратить, обезвредив инициаторов этого заговора, — евреев, масонов, плутократов и марксистов.

К числу идеологических предтеч фашизма и национал-социализма относятся европейские пессимисты, ещё на рубеже ХIХ-ХХ веков распространявшие видения близящегося заката европейской культуры. Одну из величайших опасностей, грозящих европейской цивилизации, они усматривали в так называемом «восстании масс». Организованное рабочее движение они считали наиболее опасной силой такого восстания.

Чтобы противостоять этой опасности, угрожающей снизу, идеологические предшественники фашистов и национал-социалистов, такие, например, как социал-дарвинисты, предлагали пересмотреть существующие понятия морали. Так, по их мнению, не слабых и угнетённых нужно защищать от сильных, а наоборот, сильных и лучших — от слабых, то есть от большинства, массы. Сострадание к слабому представлялось им совершенно отжившей идеей (7).

Позднее эти представления подхватили национал-социалисты. Они идеализировали законы биологической природы и пытались целиком перенести право сильного, царящее в природе, на человеческое общество.

По своей хозяйственной и социальной структуре Италия занимала промежуточное положение между Россией и Германией. Большая разница между Югом и Севером в уровне индустриального развития привела к тому, что в Италии одновременно развёртывались два противоположных процесса. С одной стороны, кризис модернизации, кризис либерализма со всеми его пессимистическими выводами, — как в Германии, с другой же — тенденция к модернизации отсталой части страны, как в России. Итальянский фашизм соединял в себе обе эти тенденции.

Немецко-русский социал-демократ Александр Шифрин писал в 1931 г.: в Италии существует самый современный фашизм внутри слаборазвитого капитализма, в Германии же, напротив, отсталый фашизм в сложном и высокоразвитом капиталистическом пространстве. Шифрин полагал, что попытка национал-социалистов реализовать их утопические социальные и хозяйственные проекты не выдержит жёсткого отпора со стороны немецких капиталистов. Гитлер не понимает законов современного высокоиндустриализированного общества. Отсюда его ненависть к «сокрушительной мощи» крупного капитала (8). Как считал Шифрин, большинству немецких капиталистов было ясно, что национал-социалистическое мировоззрение идёт вразрез с важнейшими хозяйственными принципами тогдашнего немецкого общества. Однако он переоценивал дальновидность тогдашнего большинства немецких промышленных магнатов.

4. Большевистское и фашистское отношение к элитам

Отношение итальянских фашистов к модернизации можно обозначить как промежуточное между позициями национал-социалистов и большевиков. Оно было, с одной стороны, более оптимистичным, чем позиция национал-социалистов, но, с другой стороны, в нём присутствовали пессимистические ноты, которых не было у большевиков. Либеральная парламентаристская система работала в Италии хуже, чем где-либо в Западной Европе, поэтому и критика парламентаризма в Италии была особенно остра. Здесь очень рано начались поиски альтернативы парламентско-демократической системе. Вопрос об обновлении, о возрождении правящей элиты был в Италии начала XX века особенно насущным. Анализируя механизм образования элиты, итальянские мыслители достигли примечательных результатов.

Для большевиков иерархически-элитарный принцип представлялся идеалом «реакционного», отмирающего класса. Идеал равенства они считали единственно возможной и оправданной целью массовых революционных движений. Фоторабота Александра Родченко «Колонна “Динамо”» (1930)

Многие мыслители из других европейских стран работали над сходными проблемами и тоже создавали модели, по которым можно было бы заново создавать элиты. Однако в Италии критика существующей системы должна была иметь особенно весомые политические последствия, так как социально-политическая структура Италии отличалась необычайной лабильностью (неустойчивостью — прим. SN). Из-за этой лабильности Италии пришлось сыграть роль сейсмографа, особенно чувствительного к определённым политическим процессам в новой Европе. Возможно, поэтому Италия и стала первой европейской страной, в которой к власти пришло анти-парламентаристское, праворадикальное массовое движение, ставившее целью обновление правящей элиты.

Для большевиков иерархически-элитарный принцип представлялся идеалом «реакционного», отмирающего класса. Идеал равенства они считали единственно возможной и оправданной целью массовых революционных движений. Эту веру большевики унаследовали от дореволюционной русской интеллигенции.

Русская интеллигенция, сама будучи элитой нации, считала, что кризис, в котором находилась Россия на рубеже веков, можно преодолеть не путём создания новой, сильной и жизнеспособной элиты, а путём отказа от каких бы то ни было элит. Русская этика — этика эгалитаристская и коллективистская, пишет эмигрантский историк Георгий Федотов. Из всех форм справедливости равенство для русских — на первом месте (9).

Чувство вины русской интеллигенции перед собственным народом, возмущение социальными несправедливостями достигали беспримерной интенсивности. Простой народ идеализировался русской интеллигенцией как воплощение добра. Все понятия, все культурные достижения, недоступные пониманию угнетённых классов, отбрасывались как излишние и безнравственные.

«Долгое время у нас считалось почти безнравственным отдаваться философскому творчеству, — пишет философ Николай Бердяев , — в этом роде занятий видели измену народу и народному делу. Человек, слишком погруженный в философские проблемы, подозревался в равнодушии к интересам крестьян и рабочих» (10).

Представители интеллигенции сами себя считали лишними — коль скоро им не удавалось все силы отдавать на служение народу.

Большевики унаследовали от русской революционной интеллигенции убеждение, что «истинная» революционная партия непременно должна бороться за свержение любой элиты, против самого иерархического принципа. Правда, у большевиков было определение партии как «авангарда рабочего класса», но оно существенно отличалось от фашистского понятия элиты. Цель авангарда — по крайней мере, в теории — проведение в обществе эгалитарного принципа, а не нового иерархически-элитарного. Несмотря на тот факт, что общество, построенное большевиками после революции, всё-таки носило иерархический характер, идее равенства в большевистской идеологии по меньшей мере до начала 1930-х гг. придавалась высочайшая ценность.

Хотя большевики установили беспримерный по своей жесткости деспотический режим, сами себя они продолжали считать защитниками угнетённых и обездоленных. Тем самым они остались верны некоторым традиционным европейским представлениям, восходящим к Ветхому и Новому Завету. Правда, большевики грубо подавляли любые конфессиональные объединения. Но при этом они сами претендовали на то, что смогут честнее и эффективнее, чем церковь, отстаивать идеалы социальной справедливости и равенства. Национал-социалисты, напротив, совершенно отказались от этих идей. И их враждебность по отношению к исходному европейскому образу человека привела к тому, что их самих в конце концов стали считать врагами всего человечества. Это обстоятельство легло в основу одного из самых противоестественных во всемирной истории альянсов — союза англосаксонских демократий со сталинским режимом, режимом, гора трупов под которым была ничуть не меньше, чем под Третьим Рейхом.

При этом не следует забывать, что западные державы первоначально позволяли себе заигрывание с Гитлером. Гитлер разыгрывал роль защитника Европы от большевистской угрозы, и поначалу ему вполне удалось убедить некоторых западных политиков. Однако в конце концов в Лондоне и Париже поняли, что Гитлер не способен к самоограничению, что вероломство относится к числу его основных принципов. Уже в 1936 г. — то есть во времена западной политики умиротворения — это заметил немецкий социал-демократ, биограф Гитлера Конрад Хейден. Он писал: «Гитлер не тот человек, с которым находящийся в здравом уме станет заключать договоры, это — явление, которое можно или победить или быть поверженным им» (11).

К пониманию этого обстоятельства в Лондоне пришли в 1940 г., когда руководство правительством перешло к Черчиллю . Когда в июне 1941 г. началась война Германии против Советского Союза, Черчилль, с 1917 г. принадлежавший к числу самых радикальных антикоммунистов, ни минуты не сомневался, какую из двух деспотий следует поддерживать Великобритании.

Эрнст Нольте, которого никак невозможно подозревать в симпатии к большевикам, пишет по этому поводу: «Советский Союз, невзирая на ГУЛАГ, был ближе западному миру, чем национал-социализм с его Освенцимом» (12).

5. Большевизм и национал-социализм на международной арене

Поведение Гитлера на международной арене соответствовало модели, которую позднее сформулировал Генри Киссинджер , определивший внешнюю политику революционной державы. Эта держава в принципе неспособна к самоограничению. Дипломатия в традиционном смысле, сущность которой составляют компромисс и признание собственных границ, была практически отброшена революционными государствами, так как шла вразрез с их конечными целями.

По своей хозяйственной и социальной структуре Италия занимала промежуточное положение между Россией и Германией. Большая разница между Югом и Севером в уровне индустриального развития привела к тому, что в Италии одновременно развёртывались два противоположных процесса. С одной стороны, кризис модернизации, кризис либерализма со всеми его пессимистическими выводами, - как в Германии, с другой же - тенденция к модернизации отсталой части страны, как в России

Конечной целью Гитлера было: завоевание жизненного пространства на Востоке; уничтожение евреев и коммунистов. И он твёрдо решил добиться осуществления этих целей уже в кратчайшие сроки. Он снова и снова повторял, что не хочет оставлять исполнение этой великой задачи своим преемникам. В то же время, у него было чувство, что время работает против «нордической расы», что она постепенно разрушает саму себя. К этим характерным особенностям многие историки возводят головокружительную радикализацию национал-социалистической политики, попытки в один миг создать новый мировой порядок, то есть мир без евреев, цыган и душевнобольных.

Коммунисты тоже стремились к установлению нового мирового порядка. Однако у них никогда не было точной даты, когда это «светлое будущее» должно наступить. Их время было не столь ограниченно, как время Гитлера. Они действовали в убеждении, что история на их стороне, так как всемирная победа коммунизма была, по их мнению, исторически неотвратима. Поэтому и рискованные политические шаги в направлении скорейшего приближения этой победы были не нужны. Поэтому внешняя политика большевиков, как правило, была достаточно осторожной и гибкой. Большевики не раз совершали однозначно агрессивные шаги, но, как правило, — в отношении изолированных, в силовом отношении безнадёжно уступающих Советскому Союзу государств, так что риск сводился к минимуму. Случаи игры ва-банк — характерная черта гитлеровской модели поведения — в советской политике встречались редко.

И ещё несколько слов о фашистской Италии. Следует заметить, что итальянский фашизм, несмотря на свои агрессивные жесты и вопреки своей жажде войны, не сумел придать нового измерения самому понятию войны. Поле действий Муссолини, благодаря сильной позиции итальянских консерваторов, оказалось сильно ограничено, да и военные силы Италии были весьма скромны. Консерваторам, поддерживавшим Муссолини, удалось взять под контроль процесс радикализации фашистской диктатуры и ввести режим в институциональные, прежде всего, династические рамки. Поэтому многие авторы справедливо оценивают итальянский фашизм как «незаконченный тоталитаризм» (13). Массовых убийств, ставших конститутивной чертой как национал-социализма, так и сталинизма, здесь не было. Как заметил в 1941 г. немецко-американский политолог Зигмунд Нойманн , итальянский фашизм, несмотря на свою манию величия, не начал мировой революции; это сделал лишь национал-социализм (14).

Развивая новые представления о войне, НСДАП могла опереться на то, что милитаризация политической мысли в Германии имела давнюю традицию. Английский историк Льюис Нэмьер даже назвал войну одной из форм немецкой революции (15). Но было бы неверно считать, что Гитлер довёл до логического конца прусский милитаризм. Ведь мировоззренческая война на уничтожение, развязанная национал-социалистами, не имела ничего общего с прусской традицией.

Однако новый способ ведения войны, при котором были сметены все до тех пор существовавшие нормы этики и военного права, оказался возможным потому, что он нашёл поддержку у существенной части немецкого офицерского корпуса. Другой английский историк, Алан Баллок , указал на то, как мала, в сущности, была роль столь самодовольного германского генштаба во второй мировой войне (16). Легко заметить также, что офицеры, принявшие гитлеровское понятие войны без какого-либо существенного сопротивления, сомневались, можно ли нарушить законы прусского кодекса чести, а таковым они считали присягу «фюреру», несмотря на то, что Гитлер был тираном и основателем стратегии уничтожения. Заметное сопротивление деспоту способны были оказать лишь немногие. Многие боялись «анархии» и «коммунистической угрозы» в случае свержения Гитлера.

Нельзя не заметить здесь параллели с поведением большевистских противников Сталина, так называемых старых большевиков, подавляющее большинство которых отказалось от применения силы против тирана (17). И здесь решающую роль сыграл страх перед анархией и распадом системы. О систематическом и последовательном противодействии сталинской деспотии со стороны старых большевиков не может быть и речи. И при этом не следует забывать, что старые большевики отнюдь не были пацифистами, чуждыми насилия. Они без какого бы то ни было сомнения применяли грубо террористические методы борьбы против так называемого классового врага. Но поместить Сталина в категорию «классовых врагов» они были не в состоянии.

Сталин и Гитлер знали моральные колебания и табу своих оппонентов и бессовестно пользовались ими. Конрад Хейден говорил о Гитлере, что тот знает своих противников лучше, чем они сами знают себя, поскольку он внимательно следит за ними и поскольку игра на чужих слабостях составляет важную часть его политики (18). Эти слова Хейдена можно применить и к Сталину. Как Сталин, так и Гитлер понимали, каких границ не смогут переступить их политические противники.

6. Культ вождя в большевизме, фашизме и в национал-социализме

В заключение ещё некоторые соображения относительно культа вождей, представлявшего собой как при крайне правых режимах, так и в Советском Союзе при Сталине своего рода государственную доктрину.

Вождистские амбиции Муссолини и Гитлера были с такой готовностью поддержаны многочисленными группировками в Италии и Германии, поскольку оба диктатора играли на тоске многих итальянцев и немцев по сильному «государю», «цезарю», возникшей ещё на рубеже ХIХ-ХХ веков.

Харизматический вождь, пришествие которого многие европейские мыслители предсказывали ещё в XIX в. и в начале XX в. — кто с тревогой, кто с надеждой, — призван был заместить господство безличных институций господством личной воли. Непрозрачные, сложные институциональные образования, с одной стороны, подавляют человека своей анонимностью, с другой — обнаруживают бессилие, когда речь идёт о преодолении кризиса. Отсюда широко распространённое желание вернуть в политику личность, тоска о харизматическом герое. Эта тоска, в сочетании с твердым убеждением как Муссолини, так и Гитлера, что они-то и есть «цезари», которых так ждала Европа, расчистили обоим дорогу к власти.

Цезаристская идея имела давнюю историю в европейской традиции. Уже Макиавелли мечтал о вожде, который своими подвигами и героическими деяниями освободит Италию от закосневших традиционных установлений и объединит страну. Примером для «князя» Макиавелли стали итальянские кондотьеры эпохи Возрождения. Они возникали из ничего, всем бывали обязаны только самим себе и благодаря своим выдающимся личным качествам достигали славы и власти. Они смещали все династии и институции и проводили коренные преобразования в государствах, подчиненных их господству.

Наполеон также воплощал собой, разумеется, в гораздо больших масштабах, тот же самый принцип.

В русской истории, напротив, «цезаристские» тенденции практически не имели места. На Руси бывали цари, проводившие в русском обществе не менее радикальные преобразования, чем «цезари» на Западе. Но всякий раз речь шла при этом об этатистской революции сверху, которую инициировали и осуществляли легитимные правители России. Поддержка низших слоев русского народа, на которую иногда опирались цари, также мало похожа на европейское преклонение перед фигурами «цезаристского» толка. Царя почитали не за его личные качества или подвиги, а скорее как носителя определённых функций. В нём видели хранителя православной веры и естественного лидера религиозно санкционированного политического порядка.

Первоначально большевизму также был чужд культ вождей. В этом он отличался от фашизма и национал-социализма, которые с самого начала фиксировались на личности фюрера. Напротив, большевизм был первоначально структурирован по идеократическому принципу. Здесь высшей инстанцией выступало учение, сначала марксистское, потом марксистско-ленинское. Но в 1930-е гг. партия большевиков постепенно превратилась в партию с вождём во главе. Культ Сталина приобрёл в СССР характер государственной доктрины. В создании этого культа принимали участие не только марионетки и выученики Сталина, но и многие большевики первого поколения, вовсе не убеждённые в его непогрешимости и всеведении. Почему же они преклонялись перед Сталиным? Они делали это по вполне макиавеллистскому расчёту. Культ вождя, по их мнению, должен был, прежде всего, придать стабильность партии, переживавшей после смерти Ленина период разброда и фракционной борьбы.

Так и в Германии в создании культа фюрера участвовали не только его преданные сторонники, но и представители старой элиты, следовавшие совсем иным традициям. С НСДАП их связывала общая ненависть к Веймарской республике. Веймар воплощал собой разброд, декаданс, внешнеполитическое унижение, а также не в последнюю очередь – «гнилой» компромисс с внутриполитическим противником, то есть с социал-демократией. Они идеализировали старый патриархальный порядок, но при этом хорошо сознавали, что в современном политизированном обществе их реставраторская программа не имеет шансов осуществиться. Принцип вождизма казался им в данном случае идеальным выходом из положения. С одной стороны, он связывал воедино политизированные массы и в то же время означал конец эпохи компромиссов с классовым врагом, то есть с социал-демократическим рабочим движением.

Эрнст Никиш — один из самых радикальных критиков Гитлера — характеризовал поведение правящей элиты Германии в 1936 г. такими словами:

«(Они) были сыты по горло господством безличного закона и презирали ту свободу, которую он даёт; они хотели служить “человеку”, личностному авторитету, (…), фюреру. Они предпочитали перепады настроения, самодурство и произвол личного “вождя” строгой регламентации и жёстким правилам нерушимого законного порядка» (19).

Расчёт их, в конце концов, оказался в высшей степени опрометчивым. Так же ошиблись и большевики, на чьих плечах была выстроена новая система. Как в Германии, так и в Советском Союзе не учли, что система с вождём-фюрером во главе означает неограниченный и неконтролируемый произвол, который неизбежно обрушится однажды и на тех, кто его создавал. Ибо любая критика в адрес непогрешимого вождя рассматривалась как святотатство, и это обстоятельство надолго сковало всякое сопротивление диктаторам.

(Перевод с немецкого)

Примечания:

1. Die Kommunistische Internationale 4.11.1922, S. 98.

2. Двенадцатый съезд РКПб, 1923. Стенографический отчет. М. 1968. С. 273.

3. Turner H.A. Fascism and Modernisation // World Politics 24, 1974, p. 547-564; Allardyce, G. What Fascism is Not: Thoughts on the Deflation of a Concept // American Historical Review 84, 1979. p. 361-388.

4. Cohen S.F. Bolshevism and Stalinism / Tucker R.С., Ed. Stalinism. Essays in Historical Interpretation. NY, 1977. Tucker R..С. Stalin as Revolutionary 1879-1929. NY, 1973. Hough J.F., Fainsod, M. How the Soviet Union is Governed. Cambrige / Mass 1979, p. 522 f. Deutscher I. Russia in Transition / Ironies of History. Essays on Contemporary Communism. L. 1967, p. 27-51.

5. Игрицкий Ю.И. Концепция тоталитаризма: уроки многолетних дискуссий на Западе // История СССР, 6, 1990. C. 172-190. Gadshijew K. Totalitarismus als Phдnomen des 20. Jahrhunderts в: / Jesse E., Hrsg.: Totalitarismus im 20 Jahrhundert. Eine Bilanz der internationalen Baden Baden 1996, S. 320-339. Хорхордина Т.Ш. Архивы тоталитаризма (Опыт сравнительно-исторического анализа) // Отечественная история, 6, 1994. С. 145-156.

6. Валентинов Н. В. Встречи с Лениным. Нью-Йорк, 1979. С. 252.

7. Zmarzlik, H. G. Der Sozialdarwinismus in Deutschland. Ein geschichtliches Problem // Vierteljahrshefte fьr Zeitgeschichte, 1963, S. 246-273.

8. Wandlungen des Abwehrkampfes // Die Gesellschaft, 4, 1931, S. 409 f.

9. Федотов Г. Народ и власть // Вестник Российского Студенческого Христианского Движения, 94, 1969. С. 89.

10. Бердяев Н. А. Философская истина и интеллигентская правда / Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции. М. 1991. С. 12.

11. Heiden K. Adolf Hitler. Das Zeitalter der Verantwortungslosigkeit. Eine Biographic Zurich 1936. 347.

12. Nolte E. Der Europдische Bьrgerkrieg 1917-1945. Nationalismus und Bolschewismus. B. 1987. S.549

13. Aquarone A. L’ organizzazione delle Stato totalitario. Turin, 1965; Sarti R. Fascism and the Industrial Leadership. The Study in the Expansion of Private Power under Fascism. Berkeley 1971, p. 69; Bracher K.D. Zeitgeschichtliche Kontroversen. Um Faschismus, Totalitarismus, Demokratie. Munchen 1976. S. 23.

14. Neumann S. Permanent Revolution. Totalitarism in the Age of International Civil War. NY 1965, p. 111.

15. Namier The Course of German History. / Facing East. London 1947, p. 25-40.

16. Bullock A. Hitler, Eine Studie uber Tyrannei. Dusseldorf 1977. S. 65 1f.

18. Heiden K., Op. cit., S. 266.

19. Niekisch E. Das Reich der niederen Dämonen. Hamburg, 1953, S. 87.

Сегодня выражение «национал-большевизм» неизбежно вызывает ассоциацию с Эдуардом Лимоновым, однако данный политический феномен уходит своими корнями в 20-30 годы и связан с такими мыслителями, как Эрнст Никиш и Николай Устрялов, которые, каждый своим путем, пришли к аналогичным политическим взглядам.

Впервые термин «национал-большевизм» был использованы в конце Первой мировой войны немецкими коммунистами Генрихом Лауфенбергом и Фрицем Вольфхаймом. Они призывали советы немецких рабочих и солдат отказаться от соглашений Версальского договора и начать национально-революционную войну в союзе с Советской Россией против капиталистического Запада. Национал-большевизм можно рассматривать как левое крыло в «консервативной революции». Наверное, ближе всего этому течению стоял Э. Юнгер. К представителям данного течения также можно отнести Карла Отто Петеля, Вернера Ласса, Пауля Эльцбахера, Ганса фон Хентинга, Фридриха Ленца, Бодо Узе, Беппо Ремера, Хартмута Плааса, Карла Трегера. Но, центральное значение в этом движении имел немецкий философ и политик Эрнст Карл Август Никиш (1889-1967). Удивительным образом, параллельно идеи национал-большевизма разрабатываются русским правоведом и политическим мыслителем, идеологом т.н. «сменовеховства», Николем Васильевичем Устряловым (1890-1937).

С одной стороны, спецификой национал-большевизма является его повышенный интерес к опыту русского большевизма и советскому проекту, с другой – неприятие левого интернационализма с их глобалистским проектом мировой революции и коммунизма. При этом национал-большевизм не является национализмом в обычном смысле этого слова. Национализм, как правило, связан с идеей национального государства (état-nation ). Для национал-большевизма, согласно Устрялову, высшей формой государства является полиэтническая империя. Если и должен быть государствообразующий народ, то это не подразумевает национальной унификации или неравенства этносов.

Эрнст Никиш

Свой путь политика Никиш начинал в сфере «левой» политики. Он был членом Социал-демократической партии Германии, но в 20-е годы его мировоззрение претерпело изменения в сторону национализма, в результате чего в 1926 г. его он был исключен из партии. В дальнейшем Никиш вступает в Старую социалистическую партию Саксонии , которую ставит под свой контроль. Благодаря знакомству с Августом Виннигом Никиш сближается с представителями «консервативной революции».

Постепенно в своем журнале «Сопротивление » («Widerstand ») он разрабатывает идеологию национал-большевизма. Вокруг него сплотился круг единомышленников, получивший аналогичное название. «Сопротивление » находилось в оппозиции Веймарской республики с ее либерализмом, капитализмом и западными влияниями.

Следует отметить, что Никиш известен своей резкой критикой нацизма. Он раньше других «консервативных революционеров» осознал опасность Гитлера для Германии. Уже в 1932 г. он написал памфлет «Гитлер - злой рок для Германии », а после прихода нацистов к власти встал в оппозицию режиму и стал, по сути, единственным публичным его критиком. Никиш осуждал антикоммунистическую истерию и атиславянский расизм нацистов. Большевизация Германии, по мнению Никиша, стала бы меньшим злом, чем национал-социализм. Он уподоблял агрессивные планы Гитлера против СССР крестовому походу 1240 г. со стороны «романского мира». Гитлер для него лишь агент Запада и «романского мира» (Никиш отмечал его австро-католическое происхождение), а не вождь немецкой нации:

«Против Советского Союза Гитлер стоит в едином фронте с остальными западными державами. … Тот, кто придерживается западных духовных ценностей и благ западной цивилизации, держит сторону Версаля; он поступается Германией, чтобы не ставить под удар эти ценности и блага. Это перебежчик, пусть даже он надеется на «консервативный синтез», связывающий Европу и немецкий национализм в неком «высшем единстве».

Западную природу нацизма демонстрируют его расизм, культ вождя, симпатии к Англии, компромисс с финансовым капиталом, мелкобуржуазное желание стабильности, отсутствие прусской сдержанности и строгости. Нацизм, по его словам, представляет собой «чисто буржуазное явление, последний ядовитый цветок буржуазного мира, характеризующийся византизмом, поверхностным оптимизмом, дилетантизмом, господством и недостаточной трезвостью ».

Никиш находился в подполье до 1937 г., пока не был арестован гестапо и депортирован в концентрационный лагерь, где находился до 1945 г. Став гражданином ГДР, он преподавал социологию в Берлинском университете им. Гумбольдта . После подавления рабочего восстания в 1953 г. он решил перебраться в Западный Берлин, где и провел остаток своих дней.

Особенностью немецкого национал-большевизма в сравнении с остальными теориями немецкой «консервативной революции» был особый интерес к опыту русского большевизма. Вместе с Юнгером Никиш был членом «Общества по изучению советской плановой экономики », а в 1932 г. посетил СССР, где встретился с Карлом Радеком. Национал-большевизм принимает идею классовой борьбы и социальной революции, которая должна освободить рабочего. При этом подчеркивается, что такая революция возможна лишь в контексте национальной революции:

«Только воля к классовой борьбе как политический орган и национальное вместилище воли к жизни освободит народы».

Марксистская идея пролетарской организации класса должна быть расширенна до идеи пролетарской организации всего народа, что должно привести к освобождению национального целого. Внутренняя борьба должна сопровождаться борьбой с нациями-эксплуататорами.

Абсолютным врагом для национал-большевизма на геополитическом уровне является капиталистический либеральный Запад. Отсюда идея Никиша о союзе Германия с СССР (германо-славянский блок «от Владивостока до Флессингена») с целью сокрушения западных буржуазных стран. Подобно Мёллеру ван ден Бруку, Никиш писал в работе «Третья имперская фигура » об «общности судеб» немцев и русских и о необходимости «восточной ориентации» для Германии.

История Европы рассматривается им как борьба «романского духа» (Запад) и «германского духа». Германия по своей сущности не относится к западной цивилизации, поэтому необходимо «провести полное отделение от Запада… В странах Запада к немцам относятся как к неполноценным, на Востоке же они – ведущая сила. Тем, чем был Рим для Запада, должен стать Потсдам для Востока. Мировое господство всего римского прошло, на очереди – Восток ».

Большевизм для Никиша не был тождественен марксизму. Последний был лишь внешней оберткой национальной революции. Революция 1917 г. была поистине русской революцией. Он писал, что если «Вашингтон означает господство недочеловеков и неполноценных», то Москва – «означает рождение нового ордена, нового дворянства». Благодаря тому, что большевизм разрушил буржуазные формы, началось возрождение России, «идущее из глубин первобытных славяно-азиатских инстинктов». Марксизм к этим инстинктам добавил лишь уверенность в победе и осознание собственной миссии, они обеспечили мобилизацию и подъем русской воли к жизни. В соответствии с чаяниями своего народа, Россия стала «тотальным государством», хотя марксизм бы предпочел смести государство полностью.

Идеология национал-большевизма получила свое окончательное оформление в работе Никиша «Третья имперская фигура» (1935). Третья имперская фигура – это рабочий. Данный концепт тесно связан с понятием «Рабочего» у Э. Юнгера. Это новый тип человека, субъект новой эпохи. Для него характерны коллективизм, дисциплина и способность подчиняться. Его свобода есть включенность в работу, способность мобилизоваться. Рабочий Никиша воплощает в себе «прусское начало». Рабочий как третья фигура приходит на смену двум фигурам прошлого – «вечному римлянину» и «вечному жиду». Фигура рабочего утвердит новую форму господства, основанную на имперской идее и подчинении мертвящей техники.

Николай Устрялов

Устрялов в своем политическом пути прошел от либерализма к антилиберализму, что характерно для многих политических мыслителей в России. В студенческие годы он примкнул к партии кадетов (хотя и к их «правому» крылу). Устрялов восторженно принял Февральскую революцию, видя в ней шанс преображения России и дальнейшего национального возрождения (однако позднее оценивал ее как национальный позор и начало распада государства). Октябрь же им расценен как национальная катастрофа, а большевики как фанатики бредовой идеи о мировой революции, для которых Россия – лишь средство для реализации этой идеи.

В Гражданскую войну он оказался в стане Колчака. Будучи сам демократом, Устрялов, как политический реалист, склонял Колчака к установлению диктатуры. После краха Колчака, он приходит к выводу, что большевики в данный момент являются единственной силой, способной сохранить Россию. Большевики, которые стали объединять страну и сражаться с интервентами, в его глазах оказались большими патриотами, чем белые со своими интригами с т.н. «союзниками». Устрялов пришел к выводу, что русский патриот ради России должен поддержать большевиков:

«С точки зрения русских патриотов, русский большевизм, сумевший влить хаос революционной весны в суровые, но четкие формы своеобразной государственности, явно поднявший международный престиж объединяющейся России и несущий собою разложение нашим заграничным друзьям и врагам, должен считаться полезным для данного периода фактором в истории русского национального дела».

В 1920 г. Устрялов эмигрировал в Харбин, где преподавал в Харбинском университете и работал в советских учреждениях Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) . Со временем у Устрялова появляются единомышленники – т.н. «сменовеховцы» (Ключников, Бобрищев-Пушкин, Потехин, Лукьянов и др.) и евразийцы (Савицкий и левые евразийцы, Эфрон, Сувчинский, Святополк-Мирский и др.). Сохранилось письмо Устрялова к Сувчинскому от 1926 года, где он указывает на свою близость евразийству:

«Слывя сменовеховцем, я в действительности ближе к евразийству, чем к недоброй памяти европейскому сменовеховству. Недавно в статье Петра Струве («Возрождение», 7 октября) прочел, что левое евразийство тождественно «национал-большевизму». Кажется, Струве, в известной мере, прав».

Устрялов даже открыто называл себя левым евразийцем, хотя евразийцев считал скорее философами, себя же – политическим публицистом. Что касается «сменовеховцев», Устрялов, хотя и старается держаться от них несколько в стороне, публикуется в их изданиях. Сначала в их первом сборнике «Смена вех » (Прага, 1921), а позднее в «Накануне » и в советском издании «Россия ».

Большевистские лидеры внимательно следили за работами Устрялова. Ленин требовал обеспечить своевременное получение «Смены вех » и «Накануне », а в 1925 г. на XIV съезде ВКП(б) Устрялова упомянул Сталин, затронув идеологию сменовеховства. Устрялова резко критиковали Зиновьев, Бухарин и Рютин.

Приняв советское гражданство, Устрялов посещает СССР в 1925 г. Его интуиции подтвердились, и он увидел, что Россия возвращается в русло своего национального бытия, что происходит «национализация Октября». В 30-е годы Устрялов полностью поддерживал Сталина как государственника, строящего за национальную империю, что было закомуфлированно в тезисе «социализм в отдельно взятой стране». Он также приветствует разгром «ленинской гвардии». По убеждению Устрялова, Сталин открыто в своей политической практике перешел на позиции национал-большевизма. Сталин, по мнению многих исследователей, в свою очередь, был не только знаком с работами Устрялова, но и подвергся их влиянию. Троцкий открыто называл Сталина устряловцем и русским империалистом.

В 1935 г. Устрялов, по-видимому, из-за распространения в Харбине русско-фашистских и антисоветских настроений, теряет работу в университете. В том же году СССР продает КВЖД Японии, что вынуждает его вернуться в СССР. В Москве он преподает в вузах, печатается в «Правде » и «Известиях ». Однако в 1937 г. по ложному доносу о шпионаже в пользу Японии Устрялов был арестован и приговорен к расстрелу.

Учение о государстве устряловского национал-большевизма можно назвать этатизмом . Устрялов полагал, что современное человечество развивается под знаком государственности, поскольку сегодня только государство может стать тем единым целостным началом, которое может скрепить такое многообразное явление, как историческая жизнь народа. В полном соответствии с политическим учением Платона, о котором написал работу, он полагал, что «принцип государственного блага освящает собою все средства». Устрялов, подобно «консервативным революционерам» и евразийцам, понимал государство органицистски:

«…государства – те же организмы, одаренные душой и телом, духовными и физическими качествами. Государство – высший организм на земле и не совсем неправ был Гегель, называя его «земным богом».

Поскольку для государства стремление к расширению является естественным (это требование «исторического духа»), высшей формой государства является империя, объединяющая множество народов. Империя обладает великой культурой, которую характеризует многообразие, «цветущая сложность», как сказал бы К.Н. Леонтьев.

Вообще, Устрялов (вслед за К.Н. Леонтьевым и Н.Я. Данилевским) был убежден, что

«лишь «физически» мощное государство может обладать великой культурой. Души «малых держав» не лишены возможности быть изящными, благородными, даже «героичными», но они органически не способны быть «великими». Для этого нужен большой стиль, большой размах, большой масштаб мысли и действия».

XX век Устрялов называет веком империализма («великодержавия»), когда каждая сильная нация создает свою специфическую империю. Он пишет о германском, английском, американском, турецком и российском империализмах. При этом он осуждает империализм, который относится к окружающим народам презрительно и грабительски. Содержанием истории является столкновение различных империализмов, в результате чего меняется «политический ландшафт» мира. В этом Устрялов видит особую красоту, «печать высшей мудрости» и «приговор исторического духа».

Государство Устрялов рассматривал не только как властный аппарат или управленческую организацию, противопоставляемую обществу, но как организм, который составляют следующие элементы: территория, население, власть .

Территории он придавал наибольшее значение как самой ценной части «государственной души», поэтому его можно считать представителем русской геополитической мысли.

Идеология же вторична по отношению к бытию государственного организма. Это положение было определяющим для Устрялова в его принятии советского режима с его чуждой русской цивилизации идеологией. Если есть власть, народ и территория, то душа государства неизбежно преобразит любую идеологию в «почвенном» ключе, в соответствии с национальным характером. Поэтому Устрялов предрекал «обрусение коммунизма».

Что касается власти, то Устрялов считает форму правления исторически обусловленной. Для Средних веков подходила монархия, для Нового времени – парламентская республика. В XX веке имеет место закат «формальной демократии», т.к. пришли в упадок «идеалы 1789 года». Устрялов указывает на лицемерие современного парламентаризма, который прикрывается «волей народа», т.к. на самом деле политику делает инициативное меньшинство. Поскольку современное общество тяготеет к солидаристским и социалистическим идеологиям, грядет время, когда «формальная демократия» переродится в свою противоположность, индивидуализм XIX века превратится в этатизм XX века.

Грядущий политический строй Устрялов, вслед за О. Шпенглером, называет «цезаризмом». Цезаризм является тоже своего рода демократией, поскольку народ передает власть «инициативному меньшинству», завершенному «инициативнейшей фигурой». Примеры возникающего цезаризма Устрялов находит не только в СССР, Италии, Германии, но даже в Англии и США, которые прикрываются фасадом «формальной демократии».

Будучи этатистом и консерватором, Устрялов был далек от революционного романтизма, он считал, что революционный взрыв следует «предотвращать до последней минуты, не теряя надежды обойтись без него». Но, тем не менее, революция – это, порой неизбежный, факт реальности. Революция есть выявление затянувшейся болезни государственного организма, она есть «вскрытие нарыва», которое необходимо для исцеления. Революция, таким образом, может иметь положительный, катартический характер для государства. Так, русская революция, несмотря на все принесенные ею ужасы, в целебном огне рождает новую Россию,

«которая чается нам свободной от грехов России прошлого, хотя и глубоко связанной с ней единством субстанции, дорогих воспоминаний, единством великой души…»

При этом чтобы революция была подлинной и завершилась зарождением новой государственности, она должна быть народной, и не важно, под какими лозунгами этот народ стоит. Такая революция черпает из глубин народного духа творческие начала для нового строительства.

Схема диалектического развития революции такова: якобинство-термидор-бонапартизм. Якобинство – разрушение старого государства; здесь может царить террор и полный разрыв с национальными традициями. Термидор – период органической контрреволюции. Крайности революции уничтожаются самими революционерами, которые переходят к государственному строительству. Это не возврат назад и отказ от революции, но выявление истинных задач революции, которые были неведомы самим революционерам. Бонапартизм есть синтез якобинства и термидора:

«Он – сгусток подлинно революционных соков, очищенных от романтических примесей утопии с одной стороны и от старорежимной отрыжки с другой. Он – стабилизация новых социальных интересов, созданных революцией… Это – реакция, спасающая и закрепляющая революцию, по речению Писания: не оживет, аще не умрет».

Кроме того, бонапартизм есть синтез дореволюционного государства и послереволюционного государства, или возвращение государства в свое национальное русло, но на качественно новом уровне. «Бонапартом» русской революции Устрялов считал Сталина. Сталинизм она рассматривал как органическую для России форму цезаризма.

Если говорить конкретно о большевистской идеологии, то Устрялов конечно не принимал ее атеизм, материализм, экономический детерминизм и другие положения, но он находил в ней близость христианским ценностям, в отличие от нацизма и фашизма, имеющих, по сути, языческую природу. Это касается идей социальной справедливости, братства, творческого преобразования природы. Устрялов пишет:

«В большевистской воле к новой земле и к новому небу неуклонно набухают все предпосылки подлинно трудового, религиозно-творческого отношения к миру и человеку – в то время как в большевистском интеллекте все еще пузырится и топорщится старый мелкобуржуазный, интеллигентский атеизм».

Сегодня, когда дихотомия «левого» и «правого» более нерелевантна, когда мы наблюдаем окончание все трех политических идеологий Модерна (либерализм, коммунизм, национализм), все более актуальными становятся модели, которые не укладываются в привычные для нас схемы политического анализа: консервативная революция, евразийство, новые правые, идентаризм, альт-райт и др. В этом контексте изучение наследия немецкого и русского национал-большевизма оказывается, на наш взгляд, весьма важным и необходимым для выработки новой политической теории и идеологии.

Примечания

Вообще, Устрялов полагал, что на ранних этапах своего развития государство было связано с племенем, расой, народностью, но в итоге оно приобрело независимое и самодовлеющее значение. Такое государство скорее создает народ, чем народ это государство.

Никиш Э. (вып. 1). – М., 2011. С. 211.

Падение тоталитарной идеологии, сопровождавшее крушение СССР, обнаружило запутанный и противоречивый клубок понятий, претендующих на выражение русской национальной идеи, получивший меткое обозначение "национал-большевизма"... .

Основная мысль национал-большевизма формулируется довольно просто. Революция объявляется закономерным явлением русской истории, а большевики — продолжателями державного творчества России, выразителями русской исконной государственной идеи. Поначалу ленинскую РСФСР, а после 1927 года Советский Союз, национал-большевики объявляют новыми формами существования русского национального дома; их русским патриотам должно защищать и поддерживать, поскольку эти государственные образования выражают и защищают интересы русского народа, обеспечивают его существование и процветание.

В различные периоды советской эпохи вышеуказанная стержневая идея иногда видоизменялась и обрастала разнообразными добавлениями, но анализ любой национал-большевицкой концепции обнаруживает присутствие этой основной идеологической схемы.

Отождествление Исторической России с РСФСР/СССР не является исключительным атрибутом национал-большевизма. В этой категорически ложной оценке национал-большевики сходятся в трогательном единении с западными и российскими русофобами (которым необходимо очернить Царскую Россию, и вообще всякое проявление русского национального самосознания, отождествляя русскую державность с СССР и проецируя на нее советские преступления и мерзости), а также с некоторыми нынешними искренними, но наивными патриотами России (на Западе их теперь называют русскими "либерал-националистами"), для которых как Имперская Россия, так и Советский Союз тождественны и потому одинаково неприемлемы — суть выражение единой ущербной державной этики и должны компенсироваться то ли самоупразднением русской государственности через одностороннее "самоограничение" (по сути, историческую капитуляцию) русских, то ли через строительство новой общественной утопии в России, на этот раз "национально-либеральной".

Первые сигналы национал-большевизма заметны уже в 1920 году, в воззвании генерала Брусилова к офицерам и командованию Белых Армий. Знаменитый и талантливый стратег, в то время уже служивший коммунистам, призывал своих бывших коллег и однокашников прекратить сопротивление Коминтерну и встать на защиту РСФСР от поляков, в тот момент решивших военным путем вернуть Польше утраченное при Богдане Хмельницком и царе Алексее Михайловиче обладание колыбелью русской государственности — Малороссией. Призыв генерала Брусилова, возможно не составленный, а только подписанный им лично, был выпущен с одобрения советской власти, сознательно использовавшей призывы к патриотизму в тех случаях, когда это ей было необходимо или выгодно.

Если национал-большевизм брусиловского воззвания был эмбриональным и конъюнктурным, то год спустя, в 1921 году, уже в эмигрантской среде, появилась более развитая мировоззренческая схема, вылившаяся в движение так называемых "сменовеховцев", среди которых выделялся некий Н. В. Устрялов. В этом движении национал-большевизм уже оснащен тем же аппаратом аргументов, что и сегодня, с одной существенной разницей: коммунизм и советчина на русской земле у сменовеховцев представлены как исторически завершенные явления — вероятность крушения советского строя игнорируется полностью, хотя в те годы зыбкость советской власти была очевидна.

Нынешние национал-большевики, после 1991 года, не могут оперировать аргументами неколебимости советской системы: им приходится их замещать теориями о подрыве СССР: то ли через измену внутри КПСС, то ли по проискам внешних противников, в особенности Америки. Они не могут признать, что советский режим был изначально внутренне обречен, они также игнорируют, что Запад на самом деле не был заинтересован в крушении советской системы в самом СССР, а только проводил политику сдерживания коммунистической экспансии в собственную сферу влияния.

Для врагов России и ее соперников коммунизм оказался историческим подарком, орудием геополитического и экономического развала их противника — вспомним кто, когда и зачем заслал Ленина и его команду в Российскую Империю.

Национал-большевики также не желают признать, что КПСС — стержень Советского Союза, встроенный даже в его основной закон (параграф 6 Конституции СССР в последней редакции) и следовательно, вина в преступлениях советской власти против русских полностью разделяется компартией СССР и ее идейными потомками, вроде теперешней КПРФ, сознательно только сменившей "СС" в прежнем обозначении на "РФ".

Сменовеховцев, несомненно, курировали советские органы разведки и идеологической диверсии. У них были деньги, периодика, возможности просоветской агитации. Однако в белой эмиграции они значительного успеха не имели, хотя и раздували свое значение всемерно. Единичное возвращение в СССР таких знаменитостей как Куприн или Вертинский произошло больше по личным мотивам (конец жизненного пути, желание умереть не на чужбине), а потому эти эпизоды невозможно представлять, как массовое осознание "правоты" сотворенного над Россией преступления. "Смена вех" оказалась уделом нескольких десятков активистов и немногих тысяч из среды миллионов Русского Рассеяния.

С течением времени сменовеховство переросло из гибридного русско-советского патриотизма в чисто советский патриотизм, более не затруднявшийся попытками оправдать коммунистический эксперимент над завоеванной "Октябрем" Россией как "продолжение органичного российского развития". Облик СССР в идеологии сменовеховцев вытеснил облик России, и с национал-большевицких позиций они все больше продвигались в сторону чистого пробольшевизма.

Но национал-большевицкая схема не была заброшена. Она возродилась в известном варианте в СССР, когда был завершен акт "политического мародерства"… Офицерам Красной Армии вернули почти все дореволюционные звания и погоны, одновременно оставляя красные звезды на фуражках, и конечно красные флаги компартии. Война с Германией заставила власть возродить, частично и уродливо, русское национальное самосознание, чтобы с его помощью бороться с врагом. С тех пор изуродованный коммунистической идеологией вариант русского национального сознания существовал в качестве постоянно помыкаемого идейного приживальщика в советской храмине. Однако это ущербное прозябание имело на какой-то короткий срок и продолжительное последствие: в тяжких условиях постоянных окриков из ЦК КПСС немногие герои духа все же смогли использовать формальную терпимость советам хотя бы и ограниченной русскости и предпринять восстановление основ национального сознания России. Примером такого духовного подвига является ныне покойный В. А. Солоухин.

Когда же механизм КПСС остановился, пришлось "перестраиваться", то советские державники, как и в 1941 году, взяли на вооружение русские национальные ценности, теперь уже в качестве основного своего инструмента. Национал-большевизм усилился и превратился в центральную доктрину тех остатков коммунистической номенклатуры, которым по разным причинам не нашлось места за "демократическим банкетом" в Российской Федерации.

Но как и прежде, национальное у национал-большевиков не искренне, а притворное — выборочно цитируя И. А. Ильина, они полностью выговорить его идеи не могут, так же как не могут освоить полноты нашего исторического наследия. Приветствуя, например, кадет русского белого зарубежья, национал-большевики не думают хотя бы из вежливости отказаться от коммунистических красных флагов и звезд, а портреты поляка Дзержинского — сознательно считавшего убийство наибольшего числа русских людей своей миссией — так и висят в кабинетах его служебных наследников, в семьях которых, замечу мимоходом, очень вероятно, тоже числятся жертвы "Железного Феликса".

С самого своего зарождения национал-большевизм сталкивается с острым противоречием. Вся идеология коммунизма — западническая, и документированно русофобская — от Маркса до самого Ленина. Финансирование и распространение революционного движения делалось открытыми и безоговорочными врагами России и русского народа, и все революционные вспышки нашего века, включая и "триумф" 1917 года выводят на враждебных Исторической России инспираторов и исполнителей, в подавляющем большинстве иностранцев. Таким образом, сам замысел, что революционное движение и его кульминация в 1917 году суть национальная идея и продолжение русского государственного творчества — бред, диаметрально противоположный историческим фактам.

Поэтому национал-большевики предпочитают трактовать РСФСР/СССР как данность своей исторической программы, а Ленина — как "великого человека", не углубляясь даже слегка в детали этих двух своих кумиров. Если же национал-большевика заставить полемизировать на тему революции и революционеров, то в хаосе повторяемой в качестве заклинаний советской агитки проступит давно затасканная ложь и клевета по адресу Государя и Государыни, дворян и офицеров, Церкви, "буржуазии" и т. п. Неприкосновенными остаются мифический "пролетариат" (батраки, чернорабочие, "социально близкие") и партия коммунистов со своими нерусскими вождями. То есть, коммунистическая революция для национал-большевика категорически священна, и любая его попытка доказать, что 1917 год является не захватом и ломкой, а "продолжением державного строительства Исторической России", сразу раскрывает сущность национал-большевизма — как антирусской идеологии, пытающейся выжить, притворяясь патриотической.

То же происходит с фактологией общественных преступлений советской власти: Гражданской войны, гонения на русское православие, концлагерей, истребления русской национальной аристократии и интеллигенции, уничтожения русского крестьянства, превращение русского рабочего в государственного раба, истребления казаков, гонения на все исторические сословия России, ломки и коверканья русской культуры — все эти прекрасно известные, вещественно доказанные действия (купальный бассейн на месте храма Христа Спасителя, к примеру) вызовут в лучшем случае: "произошли ошибки" — сквозь стиснутые зубы — с последующим кликушеским кукареканьем по поводу советских "достижений" — индустриализации, космоса, атомного оружия и т.п. Как будто Царская Россия была страной каменного топора, и без коммунистической революции никогда бы не достигла того сомнительного по качеству прогресса, который приписывают себе большевики.

Особенно нагло и кощунственно звучит приравнивание красных к белым (то есть Троцкого и Сталина к Деникину и Колчаку) — дескать красные "тоже воевали за Россию". Где и когда в лозунгах Красной Армии кроме марксизма и классовой ненависти звучали еще и русские патриотические темы, национал-большевики конечно указать не могут. Также как и обсудить национальный состав органов ВЧК, "вклад" латышских стрелков в создание РСФСР, контрактные карательные отряды из китайцев в "рабоче-крестьянской" (не народной, а классовой) армии коммунистов.

"Примирение" красных с белыми, якобы во имя гибнущей России, тоже из набора демагогии национал-большевизма. Нигде в этой лицемерной затее не говорится о раскаянии красных, о том что очевидная возможность гибели России есть следствие именно коммунистического ига. В "примирении" коммунисты не предлагают смиренно трудиться над исправлением причиненного ими зла отечеству, под идейным руководством, например, РОВСа, или Имперского Союза-Ордена; а напротив — "примирение" предполагает, что белые должны включиться в борьбу за Россию (советскую) под общим руководством коммунистов. Так что под видом "примирения" предлагается идейная капитуляция белых (победителей в историческом испытании) перед красными (исторический экзамен провалившими).

Так же лицемерно окрашено в красный цвет требование "не вычеркивать" коммунизм из истории России, причем под "невычеркиванием" подразумевается не вечная память жертвам коммунизма, или необходимость лечить на века изуродованное тело России, а оправдание и восхваление коммунистов и их "достижений" (неужто лагерной системы на Колыме?, а может быть Соловецкого Лагеря Особого Назначения?). О, если можно было бы действительно "вычеркнуть" советчину из истории русского народа, сделать ее "небывшей"! Но не о таком вычеркивании пекутся коммунисты в облике "патриотов". Под "невычеркиванием" они подразумевают хвалу, одобрение, моральное подчинение изначальным ценностям советского коммунизма.

В наборе агитпропа национал-большевиков особое место занимает тема "победа над фашизмом" и "защиты России" во время Второй Мировой войны. Для национал-большевиков желательно свести весь советский период — от Ленина до Черненко (Горбачев не в счет, его уже не считают "советским") — к четырем годам, от июня 1941 до июня 1945. Война с гитлеровской Германией коснулась всех жителей СССР; советский агитпроп прочно оборудовал ее события набором мифов, в котором самым видным является "ключевая роль коммунистов и ВКП(б)" в победе над беспощадным и грозным противником (на самом деле, например, будущий надсмотрщик ЦК КПСС по идеологии М. Суслов удрал из Севастополя при приближении Вермахта).

Конечно, как во всякой мифологии, вымыслы не выдерживают анализа своих настоящих истоков: если бы революция в России не победила, то наверное не было бы вообще Гитлера и гитлеризма, а без гитлеризма не произошла бы и война. Захват коммунистами России спровоцировал появление гитлеризма, дал Гитлеру идеологический заряд; таким образом, советская власть своим собственным существованием вызвала тот дух кровавой бойни, от которого русский народ не оправился до сих пор.

Будучи демагогическим по существу, национал-большевизм боится и избегает логического анализа своих позиций, предпочитая действовать разными вариантами крика площадных эмоций. Так поступал еще первый государственный преступник, вождь коммунистов Ленин.

Особенную проблему для национал-большевизма представляет наличие русской Белой эмиграции, физических и духовных потомков Белых воинов, рассеянных по всему миру, сохранивших в течение нескольких поколений веру и верность России. Они являются живым примером чистого русского патриотизма, не зависящего от советчины, не поющего дифирамбов "вождям", считающего революцию 1917 года величайшей трагедией и злом, а не "продолжением" державного развития России.

Русское Белое зарубежье имеет множество единомышленников в отечестве, его престиж — как наследника Белого Движения — высок и растет далее, и по мере своего прозрения русские патриоты со здоровым гражданским и национальным сознанием получают возможность использовать на благо национального возрождения все то, что с такой любовью и таким усердием собирали и берегли для России ее дети, рассеянные по всему миру.

По сущности своей притворной ориентации национал-большевики вступают в контакт с белыми — как в самой России, так и вне ее. За границей, по целому ряду причин, национал-большевикам легче маскировать свое истинное лицо; часто они это делают, используя показную православную набожность, и елейно рассуждают о духовности (от которой им по сути также далеко, как и до солнца). Делают они это для того, чтобы втереться в доверие белым, по возможности перехватывая в свои руки связь зарубежных русских патриотов с Россией. Заодно национал-большевикам желательно показать, что русское Белое зарубежье как бы санкционирует советский патриотизм: ведь приезжающие в Россию белые, именно как белые, оказываются в залах, где нагло висят красные флаги — знамена концлагерей и расстрельных подвалов ВЧК — получается, что советчина приемлема даже для потомков Белой гвардии, а уж для бывших советских граждан она должна быть тем паче милой, нужной и обязательной...

А острые протесты белых посетителей по этому вопросу национал-большевики вежливо, но неизменно игнорируют.

Вместе с этим ведется тихая, но систематическая дискредитация белых и русской Белой эмиграции внутри самой России. Используются разнообразные способы, например культивирование классовой ненависти к "чужакам", "буржуям", "изменникам родины". Недавно в национал-большевицкой прессе широко распространялись статьи со списками имен из парижского масонского архива 1940-х годов, в которых перечислено несколько тысяч масонов в русскоязычном обществе Франции. В этом перечне малоизвестных и непроверенных фамилий, на добрую треть даже не русских, заметен один-другой десяток более громких имен — это на миллионы русских эмигрантов во всем мире. Пытаются создать впечатление у неискушенного читателя в России, что белая русская эмиграция насыщена вольными каменщиками и, следовательно, ей верить и идейно сочувствовать нельзя. Национал-большевики и пропагандисты не знают, или умалчивают, что их излюбленное большевицкое "товарищ" пришло к социалистам и революционерам как раз из масонских лож, где этим словом обозначают вторую, основную, из трех степеней посвящения: ученик, товарищ, мастер.

Следует задуматься над психологией людей, пропагандирующих национал-большевизм. Один из типов этой категории — профессиональный агитатор, наглый лгун, выполняющий заказ. По разным причинам ему не удалось пристегнуться к "демократическому" поезду, а советизм в чистом виде уже давно не респектабелен. Вот он и служит бредовой по сути идее, сочетающей такие противоположности, как "царь" и "советы". Другой тип — искренне верит в нелепицу национал-большевизма, тем самым оправдывая насилие, совершенное над своим собственным народом, может даже над собственными близкими родственниками. Так как коммунизм и любая форма национального сознания по логике радикально несовместимы, то те, кто пытается это сделать, мыслят вопреки реальности — а это клиническое определение сумасшествия. Сознательные национал-большевики — или лгуны, или умалишенные, и это не аргумент в споре, а психологический диагноз.

Необходимо указать и на особенный нравственный смысл национал-большевизма и всякого оправдания советчины вообще. Оправдание преступной и антинародной системы тем самым является моральным соучастием в коммунистических и советских преступлениях. Оправдывающие СССР национал-большевики становятся моральными соучастниками и убийства Царственных Мучеников, и преступления Павлика Морозова, и разрушения храмов, и гонений на верующих, и раскулачивания, и Гулага, и прочих несметных мерзостей социалистической тирании.

Реальной политической перспективы у национал-большевизма не имеется. Тем, кто надеется как-то под крылом этого мировоззрения "использовать" коммунистов, следует помнить, как Ленин и К° расправились в свое время со своими союзниками эсерами — а между партией эсеров и партией коммунистов было очень много идейной совместимости… Ошибаются и те, кто надеется использовать национал-большевизм как промежуточное идейное состояние от советизма к истинному русскому патриотизму. Настоящие русские патриоты, светлая надежда России, не нуждаются в таком идейном "мостике", а те, кто до сих пор погряз в советчине, не представляют настоящей ценности для отечества: идейно они — люмпен-пролетарии, с которыми все равно создать ничего путного невозможно. Так зачем эти "совки" для России? Пусть и месят свой советский навоз. Все кто умен, кто честен и кто смел — уже сделали свой выбор. Как государственная идея национал-большевизм уже мертв.

Однако до поры до времени еще надо помнить, с чем мы имеем дело. Национал-большевики все еще шипят, кликушествуют, пытаются поправлять СССР, клевещут исподтишка на Белую гвардию, рядятся в ризы патриотов и поборников Исторической России. Перефразируя один гнусный лозунг, они — "дети Чапаева, которые хотят сойти за внуков Суворова", чтобы и в грядущей России по-советски задавать тон, чавкать у редакционных кормушек, безбедно существовать, вещать о "русскости" колхозов и стахановщины. Но грядущая Россия — не СССР и не жалкая Российская Федерация. В истинно патриотическом русском будущем для национал-большевиков места нет, так же как и для "западников", по самой природе вещей. А нам сегодня просто нет нужды пачкаться взаимодействием с вымирающими рептилиями советского агитпропа и с безнадежно умалишенными последователями "советской" (то есть нерусской ) России.

Владимир Беляев

Не слишком масштабное (10 тысяч боевиков), но активное движение национал-большевиков оставило в Веймарской Германии значительный след. Немецкие нацболы видели идеалом союз СССР и Германии, диктатуру пролетариата и армии, Советы – в противовес «либерализму и дегенерации англо-саксонского мира».

Блог Толкователя продолжает рассказ о левом национализме – потенциально одном из самых перспективных политических движений в России. Его истоки лежат в Германии. В предыдущей статье речь шла о классическом варианте левого национализма, в этом же тексте – о его более экзотичном варианте, национал-большевизме.

В 1919 году в стране появились десятки добровольных вооруженных корпусов – «фрайкоров». Их возглавляли Рем, Гиммлер, Геринг, Г.Штрассер, но также будущие коммунистические руководители: Б.Ремер, Л.Ренн, Х.Плаас, Бодо Узе. Кроме фрайкоров размножились традиционные для Германии «юношеские союзы» и «фёлькишские» (народные) организации с националистической окраской. Все они стали питательной средой для возникновения и нацистских, и национал-большевистских объединений.

Лидеры национал-большевиков вышли из интеллектуальной элиты. Эрнст Никиш, Карл Отто Петель, Вернер Ласс были публицистами; Пауль Эльцбахер, Ганс фон Хентинг, Фридрих Ленц – университетскими профессорами; Бодо Узе, Беппо Ремер, Хартмут Плаас – военными; Карл Трёгер, Крюпфган представляли чиновников и юристов.

Исходным материалом для появления национал-большевизма послужило мощное течение «консервативных революционеров»: «младоконсерваторов» (ван ден Брук, О.Шпенглер) и «неоконсерваторов» (Эрнст Юнгер, фон Заломон, Фридрих Хильшер), а также связанное с ними «национал-революционное движение». Свою ненависть все эти силы распространили на цивилизацию Запада, которая ассоциировалась у них с либерализмом, гуманизмом и демократией.


(Эрнст Никиш)

Шпенглер, а позднее Геббельс описывали социализм как прусское наследие, а марксизм – как «еврейскую западню» для отвлечения пролетариата от его долга по отношению к нации. Национал-революционеры относили это к Троцкому, но не к Ленину и Сталину (в середине 20-х годов они пытались организовать в СССР покушение на Льва Троцкого). Эти люди ценили советский опыт первых пятилеток и централизацию управления экономикой. В 1931 году Э.Юнгер писал в эссе «Тотальная мобилизация»: «Советские пятилетки впервые показали миру возможность объединить все усилия великой державы, направив их в единое русло». Популярной была идея экономической автаркии, ярко изложенная в книге «Конец капитала» Фердинандом Фридом – членом кружка, сложившегося вокруг национал-революционного журнала «Ди Тат» (1931). Главный редактор журнала А.Кукхоф писал: «Единственное средство изменения сложившегося социального и политического состояния Германии – насилие масс – путь Ленина, а не путь Социалистического Интернационала».

Национал-революционеры выдвинули идею «пролетарского национализма», в русско-прусской традиции разделяя народы на угнетённые и господствующие – «молодые» и «старые». К первым относили немцев, русских и другие народы «Востока» (!). Они – «жизнеспособны» и обладают «волей к борьбе». Национал-революционные группы приветствовали проведенную в 1927 году в Берлине учредительную конференцию «Лиги против империализма», инспирированную Коминтерном.

Националисты и ван ден Брук, писавший в 1923 году: «Мы – народ в узах. Тесное пространство, в котором мы зажаты, чревато опасностью, масштабы которой непредсказуемы. Такова угроза, которую представляем мы, и не следует ли нам претворить эту угрозу в нашу политику?». Подобные взгляды «умеренных» консерваторов вполне согласовывались с военно-политическими действиями Гитлера в Европе, от которых впоследствии многие из них открестились.

Не случайно многие участники национал-революционного движения со временем примкнули к нацистам (А.Винниг, Г.- Г.Техов, Ф.Шаубеккер). Другие, пройдя через увлечение национал-социализмом, встали в «аристократическую» оппозицию к нему (Э.Юнгер, фон Заломон, Г.Эрхардт). Примкнули к коммунистам А.Броннен, А.Кукхоф. Четверть вожаков и публицистов «неоконсерваторов» /(икиш, В.Лаас, Петель, Х.Плаас, Ганс Эбелинг) перешли к национал-большевикам – составив три четверти участников нового движения. Остальные национал-большевики пришли из коммунистического лагеря.


(Советский журнал «Перец» на своей обложке показывает дружбу между советским и немецким пролетариатом)

Смещаясь влево, национал-революционеры объявили, что добиться национального освобождения, можно лишь предварительно достигнув социального, и что это может сделать только немецкий рабочий класс. Эти люди называли либерализм «моральным недугом народов» и считали СССР союзником в борьбе против Антанты. Их героями были Фридрих II, Гегель, Клаузевиц и Бисмарк.

Взгляды революционных националистов во многом совпадали с программами русских эмигрантских течений – «сменовеховцев» и особенно «евразийцев». Национал-большевики после отделения от национал-революционеров добавили в список почитаемых имён Ленина, Сталина, а некоторые и Маркса. Они осуждали фашизм и нацизм, «переродившиеся» после 1930 года, пропагандировали классовую борьбу, диктатуру пролетариата, Систему Советов и «Красную армию вместо Рейхсвера».

Основной постулат национал-большевизма не уступал в резкой определённости излюбленным формулировкам гитлеровской партии. Он подчеркивал всемирно-историческую роль угнетенной (революционной) нации в борьбе за построение тоталитарного национализма ради грядущего национального величия Германии. Национал-большевики призывали соединить большевизм с пруссачеством, установить «диктатуру труда» (рабочих и военных), национализировать основные средства производства; опираясь на автаркию, ввести плановое хозяйство; создать сильное милитаристское государство под управлением фюрера и партийной элиты. Несмотря на ряд совпадений с программой НСДАП, все это далеко отстояло от центральной идеи «Mein Kampf» – искоренения большевизма и подчинения восточных территорий.

Для понимания национал-большевизма нужно отметить присутствие в рейхсвере сильной группы, выступающей за советско-германское сотрудничество. Её вдохновителем был главнокомандующий рейхсвера генерал Ганс фон Сект, активными сторонниками – военный министр Отто Гесслер и фактический начальник Генштаба Отто Хассе. Во время польско-советской войны Сект поддерживал контакты с Председателем РВС Советской Республики Троцким, считая возможным в союзе с Красной Армией ликвидировать Версальскую систему. Шоком для Запада было подписание в апреле 1922 году Раппальского договора, возобновившее дипломатические отношения между Германией и Россией в полном объеме. Это стало подтверждением русофильской прусско-немецкой традиции. «Фёлькишер Беобахтер», напротив, писала о «раппальском преступлении Ратенау», как о «личном союзе международной еврейской финансовой олигархии с международным еврейским большевизмом». После 1923 году начались закрытые военные контакты двух стран. Один из военных руководителей генерал Бломберг восторгался речью Ворошилова «За сохранение тесных военных отношений с рейхсвером».


(Руководитель рейхсвера фон Сект – пропагандист дружбы между СССР и Германией и создания из них конфедерации)

Фон Сект излагал идеи сближения Германии с Советским Союзом до 1933 года. До начала войны с СССР вели просоветскую пропаганду генералы и теоретики рейхсвера – Фалькенгейм, Г.Ветцель, фон Метч, Кабиш, барон фон Фрейтаг-Лорингхофен.

Пионером национал-большевизма стал профессор, доктор права, ректор Берлинской высшей школы коммерции Пауль Эльцбахер (1868-1928), депутат Рейхстага от Немецкой национальной народной партии (НННП). Его статья в «Дер Таг» 2 апреля 1919 года была первым изложением идей национал-большевизма: соединение большевизма и пруссачества, Советская система в Германии, союз с Советской Россией и Венгрией для отпора Антанте. По мнению Эльцбахера, Россия и Германия должны были защищать от агрессии Запада Китай, Индию и весь Восток и установить новый мировой порядок. Он одобрял «беспощадное наказание ленивых и недисциплинированных рабочих Лениным». Эльцбахер ожидал от подобного поворота событий сохранения старых культур, разрушавшихся «поверхностной цивилизацией Англии и Америки». «Большевизм означает не смерть нашей культуры, а её спасение», – обобщал профессор.

Статья получила широкий отклик. Один из руководителей НННП, крупный историк и специалист по Востоку Отто Гётч также выступил за тесное сотрудничество с Советской Россией. Член партии Центра, министр почт И.Гисбертс заявил, что для сокрушения Версальской системы необходимо немедленно пригласить советские войска в Германию. В органе Союза сельских хозяев «Дойче Тагесцайтунг» (май 1919 года) появилась статья «Национальный большевизм», которая ввела этот термин в политический оборот в Германии. В этом же году П.Эльцбахер издал брошюру «Большевизм и немецкое будущее» и вышел из НННП после осуждения партией его публикации. Позднее он сблизился с КПГ, а в 1923 году вступил в инспирированную Коминтерном «Международную рабочую помощь».

В 1919 году вышла брошюра профессора криминалистики, офицера первой мировой войны и антиверсальского активиста Ганса фон Хентинга (1887-1970) «Введение к германской революции». Через два года Хентинг издал «Немецкий манифест» – наиболее яркое изложение идей национал-большевизма того времени. В 1922 году фон Хентинг установил контакт с лидером национального крыла коммунистов Генрихом Брандлером и стал военным советником в аппарате КПГ. Через брата-дипломата Хентинг поддерживал связи с рейхсвером и готовил в Тюрингии «красные сотни» для будущих действий.


В организационном плане идеи национал-большевизма пыталась воплотить в жизнь группа бывших радикалов, а позднее коммунистов, во главе с Генрихом Лауфенбергом и Фрицем Вольфгеймом. Во время первой мировой войны историк рабочего движении Лауфенберг и его молодой помощник Вольфгейм, успевший побывать в США и пройти школу борьбы в анархо-синдикалистской организации «Индустриальные рабочие мира», возглавляли левое крыло гамбургской организации СДПГ. После революции 1918 года Лауфенберг некоторое время руководил гамбургским Советом рабочих, солдат и матросов. Вместе с Вольфгеймом он участвовал в организации КПГ, а после её раскола перешел в Коммунистическую рабочую партию Германии (КРПГ) вместе с 40% членов КПГ. Они призывали немецких рабочих к народной войне для создания Коммунистической Советской республики. К «патриотическим силам» эти лица относили националистические слои буржуазии, включая самые «реакционные».

В апреле 1920 года Лауфенберга и Вольфсгейма по требованию Коминтерна исключили уже из КРПГ. Через три месяца они вместе с бывшим редактором органа КПГ «Ди Роте Фане» Ф.Венделем основали «Союз Коммунистов» (СК), принявший экономическую программу в духе «обобществленного хозяйства» известного левого экономиста Сильвио Гайзеля, уже проводившуюся в Баварской Советской республике. Постепенно к работе СК подключилась часть левых нацистов (Р.Шапке) и национал-большевиков (К.О.Петель).

Тогда же (в 1920-м) оба бывших коммуниста в Гамбурге инициировали создание «Свободной ассоциации по исследованию германского коммунизма» (САС) из офицеров колониальных частей генерала Леттова-Форбека, под руководством известных публицистов братьев Гюнтеров. Среди сторонников САС были крупные фигуры – Мюллер ван ден Брук, правительственный советник Севин, один из лидеров лево-нацистского движения в Веймарской республике Эрнст цу Ревентлов. К САС примкнул ряд лиц с академической подготовкой и множество бывших офицеров, большей частью молодого поколения. В августе 1920 года член САС советник юстиции Ф.Крюпфганс выпустил получившую широкий резонанс брошюру «Коммунизм как немецкая национальная необходимость». Через четыре года братья Гюнтеры и двое издателей основали в Гамбурге «Националистический клуб» с журналом «Немецкий фронт», а с конца 20-х годов издавали журнал «Молодая команда», близкий по направлению к национал-большевизму.


В 1920-21 годах национал-большевистские идеи распространились среди баварских коммунистов. Там под влиянием фон Хентинга их пропагандировали в газете КПГ секретарь партячейки О.Томас и депутат ландтага Отто Граф. Они вступили в сотрудничество с крайне «реакционным» «Оберландом», возглавлявшимся капитанам Ремером, и за это были исключены из партии как «оппортунисты». Но контакты коммунистов с фрайкоровцами продолжались, например, во время боев в Силезии в 1921 году.

Первый пик влияния национал-большевистских идей проявился во время оккупации Рура франко-бельгийскими войсками в 1923 года, сопровождавшейся безработицей, голодом и анархией. Коммунисты занимали тогда важнейшие посты в фабзавкомах и комитетах контроля, сформировав около 900 пролетарских сотен (до 20 тысяч в одной Саксонии). Они приняли политику сотрудничества с германскими националистами, которую провозгласил лидер КПГ и ведущий идеолог Коминтерна Карл Радек под названием «Курс Шлагетера».

На расширенном заседании Коминтерна в 1923 году в речи, посвящённой памяти одного из культовых нацистских героев – убитого французами Альберта Лео Шлагетера, Радек призвал фашистов в союзе с коммунистами к борьбе с «антантовским капиталом». «Мы не должны замалчивать судьбу этого мученика германского национализма», – заявил Радек. – «Имя его много говорит немецкому народую Шлагетер – мужественный солдат контрреволюции, заслуживает того, чтобы мы, солдаты революции, мужественно и честно оценили его. Если круги германских фашистов, которые захотят честно служить германскому народу, не поймут смысла судьбы Шлагетера, то Шлагетер погиб даром. Против кого хотят бороться германские националисты? Против капитала Антанты, или против русского народа? С кем они хотят объединиться? С русскими рабочими и крестьянами для совместного свержения ига антантовского капитала, или с капиталом Антанты для порабощения немецкого и русского народов? Если патриотические группы Германии не решатся сделать дело большинства народа своим делом и создать, таким образом, фронт против антантовского и германского капитала, тогда путь Шлагетера был дорогой в никуда». В заключение Радек критиковал гробовое спокойствие социал-демократов, утверждая, что активная сила контрреволюции перешла теперь к фашистам.


(Карл Радек)

Неискушенным в хитроумной политике Коминтерна немецким националистам эта речь показалась откровением прозревшего коммуниста. Было забыто еврейское происхождение Радека, в другое время бывшее для левых нацистов символом извечного приспособления этих лиц. Но М.Шойбнер-Рихтер писал в «Фёлькишер Беобахтер» о «слепоте значительных мужей Германии, не желающих замечать угрожающей большевизации Германии». Ещё раньше Гитлер заявлял, что 40% немецкого народа стоит на марксистских позициях, и это самая активная его часть, а в сентябре 1923 года он говорил, что воля направляемых из Москвы коммунистов тверже, чем у обрюзгших мещан вроде Штреземана.

В это время возможность сотрудничества с КПГ обсуждали Цу Ревентлов и другие национал-революционеры, а «Ди Роте Фане» печатала их выступления. НСДАП и КПГ выступали на собраниях друг у друга. Один из руководителей НСДАП «периода борьбы» Оскар Кёрнер, второй председатель партии в 1921-22 годах (первым был Гитлер), на партийном собрании заявил, что национал-социалисты хотят объединить всех немцев, и говорил об общности с коммунистами, чтобы положить конец «хищничеству матёрых волков биржи». По приглашению штутгартской организации НСДАП на её собрании выступил активист КПГ Г.Ремеле. Речь Радека приветствовала Клара Цеткин, а лидер левой фракции в КПГ Рут Фишер писала: «Кто призывает к борьбе против еврейского капитала, тот уже участвует в классовой борьбе, даже если сам не подозревает об этом». В свою очередь, нацисты и «фёлькише» звали к борьбе против евреев в КПГ, обещая взамен свою поддержку.

В 1923 году появились брошюры: «Свастика и советская звезда. Боевой путь коммунистов и фашистов» и «Дискуссия между Карлом Радеком, Паулем Фрейлихом, Э.- Г. цу Ревентловым и М. ван ден Бруком» (двое первых – лидеры КПГ). Коммунисты и националисты всех мастей боролись рука об руку против французов в Руре. В Восточной Пруссии бывший офицер, коммунист Э.Волленберг активно сотрудничал с фрайкором «Оргеш».


Но уже в конце 1923 года в руководстве КПГ начала преобладать линия на свертывание союза с националистами. Их объявили «слугами крупного капитала, а не бунтующими против капитала мелкими буржуа», как считали Фрёлих, Ремеле и другие сторонники сотрудничества. Тут сыграла роль непреодолимый для национал-революционеров и нацистов антисемитизм. Несмотря на пятикратную смену руководства КПГ в Веймарской Германии, в каждом из них евреи составляли огромный процент, фактически доминируя, но оставаясь на втором плане. Руководящие роли исполняли: еврейка Роза Люксембург при немце Карле Либкнехте, затем единолично еврей Пауль Леви, еврей А.Тальгеймер при немце Генрихе Брандлере, еврей Аркадий Маслов при немке Рут Фишер, евреи Х.Нойман, а затем В.Хриш при немце Эрнсте Тельмане. Не составляли исключения инструкторы, представители и сотрудники Коминтерна в Германии: Радек, Яков Рейх – «товарищ Томас», Август Гуральский – «Кляйне», Белла Кун, Михаил Грольман, Борис Идельсон и другие. Неопределенную границу между правыми либералами и консерваторами тогда можно было установить по тому, объясняют ли они особенности русской революции преобладающим участием евреев в ее руководстве, или находят другие объяснения.

В начале 20-х годов резко увеличилось число националистических организаций за счет преобразования многих фрайкоров в гражданские «союзы». Некоторые при этом левели, приобретая ярко выраженный национал-большевистский характер. Один из самых крупных союзов, проделавших подобную эволюцию, – «Бунд Оберланд» возник из «Боевого союза», основанного в 1919 году для борьбы против левых в Баварии членами знаменитого «Общества Туле», в составе которого были основатели и первые функционеры НСДАП – Антон Дрекслер, Дитрих Эккарт, Готфрид Федер, Карл Харрер, Рудольф Гесс, Макс Аманн. В следующем году несколько десятков тысяч оберландовцев сражались против «Красной армии Рура», а в марте 1921 года дрались с поляками в Верхней Силезии. Они активно участвовали в «Капповском путче», входя вместе с геринговскими СА и ремовским «Союзом имперского военного флага» в «Рабочее содружество отечественных боевых союзов».


Основали «Оберланд» офицеры братья Ремеры. Один из них – Йозеф Ремер («Беппо») стал военным лидером организации. Формальным руководителем «Оберланда» числился крупный правительственный чиновник Кнауф, но в августе 1922 года Ремер выгнал его за «сотрудничество с буржуазией». Новым председателем стал будущий участник «Пивного путча», впоследствии группенфюрер СС Фридрих Вебер (1892-1955), также вскоре отстраненный Беппо Ремером. После путча фактически существовало два «Оберланда» – Ремера и Вебера. Летом 1926 года Й.Ремера арестовали при встрече с Брауном – одним из лидеров нелегального военно-политического аппарата КПГ и советским разведчиком. В «Оберланде» произошел кризис. Часть его членов во главе с Остеррайхером перешла в НСДАП, группа Беппо через некоторое время обосновалась в КПГ.


«Оберланд» Вебера в этом году принял национал-революционную программу ван ден Брука и создал параллельный союз «Товарищество Третьего Рейха» под председательством национал-большевика Эрнста Никиша, с тех пор олицетворявшего это течение в целом. Никиш в своей газете «Видерштандт» нападал на национал-социалистов, видя в них враждебную силу романизации на немецкой земле, притупляющую остроту борьбы против Версаля. Он осуждал урбанизацию, буржуазный декаданс и капиталистическую денежную экономику. Критика большевизма, по мнению Никиша, означала отрицание того русско-азиатского образа жизни, в котором заключалась единственная надежда на её «эвакуацию с перины английской проституции».

Большое распространение идеи национал-большевизма получили в крестьянском движении Веймарской республики. Акты насилия и террор распространились в этой среде после того, как многие его лидеры (Бодо Узе, фон Заломон, Х.Плаас – бывшие офицеры и фрайкоровцы) примкнули к КПГ, пройдя через националистические союзы и НСДАП.

Начало 30-х годов вновь резко оживило национал-большевистское движение, так как мировой экономический кризис тяжелее всего отразился на Германии. Центрами национал-большевизма становятся небольшие кружки активистов. Если в 20-е годы они собирались вокруг близких по духу национал-революционных изданий («Ди Тат», «Коменден», «Формарш»), то теперь у них появились собственные: «Умштюрц» Вернера Ласса, «Гегнер» Х.Шульце-Бойзена, «Социалистише Нацьон» Карла-Отто Петеля, «Форкемпфер» Ганса Эбелинга… Всего в этих кружках состояло до 10 тысяч человек. Для сравнения: численность военных националистических союзов в конце 20-х годов составляла от 6-15 тысяч («Викинг», «Бунд Танненберг», «Вервольф») до 70 тыс. членов («Младогерманский Орден»). «Стальной шлем» тогда насчитывал несколько сот тысяч человек, а военизированная организация КПГ «Союз красных фронтовиков» – 76 тысяч.

Сравнительная малочисленность национал-большевистских организаций начала 30-х годов компенсировалась их большой активностью и значительным числом близких по ориентации объединений. В числе прочих к ним примыкали «Немецкое социалистическое боевое движение» Готтхарда Шильда, «Младопрусский союз» Юппа Ховена, «Немецкий социалистический рабоче-крестьянский союз» Карла Бааде.


Каждая национал-большевисткая организация имела особенности. «Видерштандт» Э.Никиша выступал в основном по внешнеполитическим вопросам, ратуя за германо-славянский блок «от Владивостока до Флессингена»; «Форкемпфер» делал упор на плановую экономику, «Умштюрц» пропагандировал «аристократический социализм» (большую популярность здесь имела работа Ленина «Что делать»), «Социалистише Нацьон» соединяла национализм с идеями классовой борьбы, диктатуры пролетариата и Советов; «Гегнер» внушал ненависть к Западу, призывая германскую молодежь к революции в союзе с пролетариатом. Все вожаки этих групп, за исключением Никиша, были выходцами из ультраконсервативного лагеря.

В стороне от этой пятерки собственно национал-большевистских групп стоял сходный по тактическим действиям «Рабочий кружок «Ауфбрух» («Прорыв»). Его возглавляли бывшие лидеры «Оберланда» – офицеры Беппо Ремер, К.Дибич, Г.Гизеке и Э.Мюллер, писатели Бодо Узе и Людвиг Ренн, бывшие штрассеровцы Р.Корн и В.Рем. Эта организация, действовавшая в Берлине и пятнадцати германских землях, насчитывала 300 активистов. Она полностью контролировалась КПГ и занималась переманиванием командных кадров для своих боевых групп при создании ударного кулака в борьбе за власть.

Появление этой группы было связано с очередной пропагандистской кампанией Коминтерна – так называемым «курсом Шерингера» (бывшего офицера фрайкора) на привлечение в КПГ антиверсальскими лозунгами средних слоев, в том числе «революционно-пролетарских» элементов из нацистской среды. Лейтенант Рихард Шерингер, приговоренный в 1930 году к заключению за национал-социалистическое разложение войск рейхсвера, в тюрьме осознал, что «политика силы по отношению к западным державам возможна только с предварительным уничтожением либерализма, пацифизма и западного декаданса». «Курс Шерингера», задуманный как масштабное предприятие, проводился с августа 1930-го до октября 1932 года и принёс значительные плоды. Под его влиянием в КПГ перешло множество национал-большевиков, бывших фрайкоровцев и нацистов, руководителей национального крестьянского («Ландфолькбевегунг») и молодёжного движения (Эберхард Кёбель, Герберт Бохов, Ганс Кенц и др.). В результате КПГ резко увеличила численность и голоса на выборах.


С приходом к власти Адольфа Гитлера национал-большевистское движение в Германии было быстро ликвидировано. Его участники эмигрировали (Эбелинг, Петель), подверглись репрессиям (сотни сторонников Никиша в 1937 году) или были убиты при нелегальной работе, как Д.Шер. Журнал Эрнста Никиша «Видерштанд» закрыли в 1934 году, а его через пять лет приговорили к длительному сроку заключения.

После 1933 года значительная часть национал-большевиков проявила себя в сфере шпионажа в пользу СССР. Здесь отличились Х.Шульце-Бойзен и Харнак – лидеры «Красной Капеллы», казненные после её разоблачения. Харнак возглавлял «Сообщество по изучению советского планового хозяйства», вдохновлявшееся идеями профессора Ф.Ленца, а обер-лейтенант Шульце-Бойзен до 1933 года издавал национал-революционный журнал «Гегнер», критикуя «косность Запада» и «американское отчуждение». Работали на советскую разведку: бывший редактор «Ди Тат» Адам Кукхоф (1887-1943), Беппо Ремер со своими оберландовцами; Г.Бохов, Г.Эбелинг, д-р Карл Хаймзот (псевдоним в советской разведке – «доктор Хитлер»). Влияние национал-большевистских идей испытали ведущие заговорщики против Гитлера братья Штауфенберги (бывшие «консервативные революционеры»).


В начале 1933 года Никиш, Петель и др. пытались выдвинуть единый избирательный список в рейхстаг во главе с лидером крестьян-террористов Клаусом Хаймом. Петель опубликовал «Национал-большевистский манифест». Но было уже поздно. Под занавес Э.Никиш выпустил книгу «Гитлер – злой немецкий рок» (1932). Движение завершило практическую часть своей истории. По мнению исследователя А.Севера национал-большевикам для овладения властью не хватало «оригинальности, бесстрашия и активности». Но эти качества, как многие другие, присущи лишь подлинно народным вождям, идеология которых целиком совпадает с настроением масс. История отсеивает всех, кто придерживается промежуточных позиций, пытаясь претворить в практику несовместимые убеждения.

Ctrl Enter

Заметили ошЫ бку Выделите текст и нажмите Ctrl+Enter